Чарли привык к тому, что его ночи окрашены в алый цвет. Он был мастером своего мрачного ремесла, и каждая жертва становилась лишь очередным штрихом в его ужасной коллекции. Но однажды всё изменилось.
Проснувшись, он сразу почувствовал что-то неладное. Та же самая комната, тот же самый запах пыли и страха. Те же самые тени на стенах. И тот же самый человек, привязанный к стулу в центре комнаты, смотрел на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Чарли уже видел это. Не вчера, не на прошлой неделе. Он видел это сегодня утром. И вчера утром. И позавчера.
Время сжалось в тугую, бесконечную спираль. Каждую ночь он просыпается в одном и том же месте, в один и тот же час. Каждую ночь перед ним один и тот же испуганный человек. Каждую ночь он совершает одно и то же действие, движимый инстинктом, привычкой, какой-то силой, которую не может объяснить. Клинок в его руке холоден и знаком. Крик жертвы — один и тот же пронзительный звук, разрывающий тишину. А потом — темнота. И снова пробуждение.
Сначала он думал, что сходит с ума. Потом — что это какое-то наказание, ад, созданный специально для него. Но с каждым новым циклом отчаяние сменялось леденящим осознанием. Это не сон. Это ловушка. Петля, затянувшаяся вокруг его шеи туже любой верёвки, которую он когда-либо использовал.
Он пытался изменить сценарий. Однажды он просто вышел из комнаты, оставив жертву в живых. Мир вокруг него начал расплываться, искажаться, а затем — резкий, болезненный толчок, и он снова лежал на своей кровати, за секунду до того, как всё должно было начаться сначала. В другой раз он попытался покончить с собой, надеясь, что смерть разорвёт цикл. Он проснулся. Снова.
Насилие, которое когда-то доставляло ему извращённое удовольствие, превратилось в механическую, изматывающую рутину. Страх в глазах его жертвы теперь казался отражением его собственного. Он застрял в самом сердце своего кошмара, вынужденный снова и снова переживать кульминацию собственного злодейства.
Но в этой бесконечности родилось семя мысли. Если он не может избежать ночи, может быть, он может изменить её смысл? Если петля — это клетка, то, возможно, ключ спрятан не снаружи, а внутри него самого? Столкнуться с тем, что он творил, увидеть это не как триумф, а как бесконечную, однообразную пытку — это было страшнее любой казни. Страшнее самой смерти было осознание себя.
Выбор, стоящий перед ним, сводился не к тому, убивать или нет. Этот выбор был иллюзией. Настоящий выбор был другим: смириться и стать вечным узником в декорациях собственного преступления или попытаться найти в этом аду что-то, что он упустил. Какую-то деталь, какой-то шаг, какое-то слово, которое он никогда не произносил. Цена за свободу могла оказаться непомерной — ему пришлось бы разобрать по кирпичику самого себя. Но альтернатива — вечность в этом кровавом калейдоскопе — была уже невыносима.
Когда он снова открыл глаза в знакомой комнате, и его взгляд встретился с взглядом привязанного человека, в его глазах уже не было прежней уверенности. Теперь там горел другой огонь — мучительный, невыносимый, но живой. Огонь вопроса. Он поднял клинок, ощущая его привычную тяжесть. Но на этот раз его рука дрогнула. На этот раз всё могло быть иначе.
